Сочинение “Преодоление безумия в «Реквиеме» Анны Ахматовой”

Идея «Реквиема» А. Ахматовой может быть выражена в форме повинности и противоречия. Поэт должен выразить свое личное горе, иначе – паралич памяти и безумие. Поэт должен выразить народное горе, стать голосом «стомиллионного народа», иначе – разрыв исторической памяти и потеря исторического содержания. Но единственная возможная реакция на ужас, который творится – немота. Отсюда трагическое противоречие «Реквиема»: необходимость слова в ситуации немоты.

Б. Пастернак в своей рецензии на военные стихи А. Ахматовой писал об одной из них: «Ее стихи об убитом ленинградском мальчике полны неистовой горечи и написаны словно под диктовку матери или старой севастопольской солдатки». Приведем один из военных стихов Ахматовой:И все, кого сердце мое не забудет,Но кого нигде почему-то нет…И страшные дети, которых не будет,Которым не будет двадцать лет,А было восемь, а девять было, А было…Довольно, не мучай себя, и все, кого ты действительно любила,Живыми останутся для тебя.Здесь много точек, которые обрывают фразы, полусумасшедшие «почему», в котором скрывается отчаянное «почему», еще ближе к безумию – перечисление, передающее неотступность горя («А было восемь, а девять было, а было…») – это все признаки разговора на грани немоты. На рубеже тридцатых – сороковых Ахматова, если так можно выразиться, пишет под диктовку немоты:Последнюю и высшую награду –Мое молчание – отдаю великомученику Ленинграду.Немота, невозможность говорить становится лейтмотивом «Реквиема», поэмы о мире как бессмысленном сне, о горе, бессловесном, невыразимом:Все перепуталось навек,И мне не разобрать теперь,Кто зверь, кто человек,И долго казни ждать.

Вот как об этом рассуждает И. Бродский: «трагедийность «Реквиема» не в гибели людей, а в невозможности того, кто выжил, эту гибель осознать Его,«Реквиема, драматизм не в том, какие ужасные события он описывает, а в том, во что эти события превращают твое… сознание, твое представление о самом себе». Никто в русской поэзии не смог бы лучше Ахматовой, простым и сдержанным словом, выразить экстремальное душевное состояние.Пережитое Ахматовой в тюремных очередях, однако, превышало все возможные «замирания и крики» обычной жизни. Это, как и концлагеря, еврейские гетто, Колымские рудники и другие ужасы XX века, ощущались как нечто запредельное, отрицающее человеческий опыт и «исторические привычки».

Как же это выразить? Ахматова сделала, казалось бы, невозможное: выразила немоту и преодолела немоту (то есть сделала то, к чему призывала другая мученица русской поэзии XX века – М. Цветаева: «Петь не могу!»). Чувствуя жестокие угрызения совести (которые пытается реконструировать И. Бродский: «… так что же ты за монстр такой, если весь этот ужас и кошмар еще и со стороны видишь?»), Ахматова подвергает свои же собственные страдания поэтическому анализу:Уже безумие крыломДуши накрыло половину,И поит огненным вином,И манит в черную долину.

И поняла я, что емуДолжна я уступить победой,Прислушиваясь к своему,Уже как бы чужому бреду.Лирический герой Ахматовой раздваивается: с одной стороны, сознание, которое страдает и не выдерживает страдания, с другой – сознание, которое бесстрастно наблюдает за этим страданием: «Нет, это не я, это кто-то другой страдает. Я бы так не могла, а то, что случилось, Пусть черные сукна покроют И пусть унесут фонари… ». Ясная логика и классический строй ее стиха прерывается, размер нарушается. «Черные сукна, ночь без фонарей – иносказания, означающие остановлено, парализована вещания.

Как «личность», как лирическое «я» Ахматова не может говорить. Благодаря чему она все же говорит, благодаря чему вновь обретает классические размеры и благородную ясность? Она получает право на слово как обязанность – она призвана сказать от имени всего «стомиллионного народа».

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: